Детство

Мой Первый Гонорар

 Свой первый в жизни гонорар я получил на джайлоо.

          К тому времени люди уже объединились в колхозы, процесс коллективизации завершался. Но наши односельчане еще продолжали по привычке кочевать на джайлоо с табунами лошадей. Почему-то мне тогда казалось, что и кони круглый год ждут, когда окажутся высоко в горах, на джайлоо. Я и сейчас уверен, если бы Всевышний дал им возможность думать и мечтать, то долгими и студеными зимними ночами они вспоминали бы о благословенных тучных пастбищах альпийских лугов, о чистейшей воде горных речушек, о мягкой земле, в которой утопают копыта без подков... Кажется, они терпеливо зимой терпят стужу и вьюги, чтобы дождаться летних дождевых струй, стекающих по их спинам, чтобы проводить ночи под небом джайлоо, где близкие звезды мириадами озорных глаз подмигивают им.

          Однажды безмятежная жизнь на джайлоо оказалась нарушенной. Взрослые стали озабоченно собираться невдалеке от юрты моей бабушки. То были табунщики. Оказалось, что неожиданно пал огромный вороной жеребец, вожак. В те времена все проблемы решались с помощью старших и умудренных жизнью людей. Потому- то и собрались табунщики у нашей юрты.

          Как известно, для улучшения породности животных нужно на протяжении многих лет проводить опытную работу по скрещиванию. Потом терпеливо ждать результатов. Об этом я хорошо узнал, когда учился на факультете зоотехники и ветеринарии сельскохозяйственного института. В процессе коллективизации остро стоял вопрос об улучшении колхозных стад и табунов. Именно с этой целью из дальних стран за большие деньги покупались быки-производители, жеребцы, бараны.

          Павший на джайлоо огромный вожак табуна, как оказалось, был племенным жеребцом, купленным на Дону за огромные деньги. Тогда-то мы, мальчишки, и поняли, почему табунщики всегда называли его «Донским жеребцом». Нам ведь незачем было думать, откуда родом этот грозный и драчливый вожак, который не подпускал к своим кобылам ни одного чужака?..

          Донской жеребец околел неожиданно. В тот год мы расположились в урочище под названием Уу-Саз, что переводится на русский язык как «ядовитый луг» Ребят предупредили, что здесь много ядовитых растений. Наши лошади хорошо знали эти травы и обходили их стороной. Лишь «гость с Дона» не знал, где обычная, а где ядовитая трава. Понятно, что он наелся отравы и околел.

          Мы с мальчишками побежали туда, где лежал донской жеребец. Длинные ноги с огромными копытами были вытянуты, а живот вздулся так, что казалось, вот-вот лопнет. Голова с остекленевшими глазами и ощерившимся ртом была странно вывернута.

          Несколько табунщиков, собравшись вокруг огромного трупа, вздыхали и делились предположениями. Как же так? Крепкий и здоровый жеребец и вдруг неожиданно околел. Много позже, уже повзрослев, я понял, почему так горевали табунщики. Не сама по себе смерть жеребца так удручала людей, а возможные последствия. Ведь то было время, когда в самых безобидных, казалось бы, вещах могли увидеть вредительство. Гибель племенного жеребца могла дорого стоить руководителям колхоза и табунщикам.

          Из разговоров взрослых я понял, что необходимо составить акт о смерти жеребца с объяснением причины гибели. 

          В долину был отправлен вестовой. На следующий день вместе с ним на джайлоо прибыл ветеринар - русский человек с волосами цвета соломы. Табунщики на кыргызском языке долго объясняли ему причину гибели жеребца. Ветеринар не понимал, глядел то на бурно жестикулирующих табунщиков, то на огромную тушу жеребца, не находя видимых причин его смерти. В те времена мало кто знал сразу два языка: кыргызский и русский.

          Кто-то из табунщиков вспомнил, что внук бабушки Айымкан говорит по-русски.

          Я играл с друзьями, когда бабушка подошла и взяла меня за руку:

          - Пойдем, будешь переводчиком у взрослых!

          Увлеченный игрой, я попытался вырваться, но бабушка была непреклонна:

          - Как тебе не стыдно! Ты ведь знаешь русский язык. Что скажут родственники, если ты не поможешь им?

          Говоря так, она повела меня к месту гибели жеребца, где стояли люди.

          Рыжеволосый русский обернулся в мою сторону:

          - Привет, парень! Как дела?

          Все присутствующие напряженно застыли, не сводя с нас глаз. Я смутился и отступил назад. Русский улыбнулся и повторил свое приветствие.

          - Здравствуйте! - выдавил я из себя, крепче прижимаясь к бабушке.

          - Ты пришел помочь мне, сынок? Вижу, ты парень смышленый. Объясни мне, от чего пал этот жеребец. - Присев на корточки, русский очень серьезно, но приветливо смотрел на меня.

          Один из табунщиков, что был постарше, приблизился ко мне, погладил заскорузлой ладонью меня по голове и стал объяснять причину гибели жеребца.

          - Сынок, ты объясни русскому, что в наших горах растет много ядовитых трав. Вот донской жеребец и объелся ими. Наши лошади хорошо знают, какую траву можно щипать, а какую - нет. А этот жеребец впервые на джайлоо, поэтому не смог отличить ядовитую траву от обычной. Вот так и объясни.

          Я опять попятился, но табунщики стояли плотным кольцом.

          - Что он сказал, парень? - теперь уже не выдержал и русский человек.

          - Дядя, жеребец объелся ядовитой травы, - выпалил я.

          - Что?! Откуда здесь ядовитая трава? - удивленно поднял брови русский.

          - В наших горах много ядовитых трав. Местные лошади знают их и не едят. А этот жеребец не знал, - продолжал я скороговоркой.

          Табунщик постарше снова обратился ко мне:

          - Смотри, живот жеребца так вздулся именно от того, что он объелся дурной травы.

          Я уже медленнее перевел и эти слова.

          - Молодец, парень! Теперь мне все понятно. Кажется, можно и акт составить. - Ветеринар присел на траву и тут же на тетрадном листе написал акт о гибели донского жеребца.

          Несколько табунщиков поставили под актом свои подписи и гурьбой повели русского в юрту моей бабушки. Тут же была зарезана черная овечка, и вскоре под казаном весело пылал огонь.

          Я с друзьями играл невдалеке, когда меня позвали в юрту. Моя бабушка гордо восседала на почетном месте рядом с русским гостем. Кто-то из старших мужчин протянул мне большую кость с мясом:

          - Ты сегодня очень помог всем нам. Без тебя мы не смогли бы объяснить русскому ветеринару причину смерти жеребца. Вот тебе почетный устукан (мясо у кыргызов подают по степени старшинства).

          Я вынес этот первый в своей жизни гонорар друзьям, и мы с удовольствием тут же съели это мясо.

          Вот так впервые я выступил в роли переводчика с кыргызского языка на русский и с русского - на кыргызский…

          С той давней поры и по сей день я продолжаю служить этим двум языкам, культурам и народам. Случай из моего детства стал первым опытом. И этот опыт не остался просто эпизодом жизни, он всколыхнул мою детскую душу, оставив неизгладимый след. Поэтому все, чем я занимаюсь всю жизнь, является продолжением той первой попытки установить взаимопонимание между людьми. Судьба подарила мне возможность жить и трудиться в сфере двух прекрасных языков. Один - мой родной - кыргызский язык, другой - русский, язык народа, с которым мы связаны узами тесного братства с XVIII века. Язык, который играл и продолжает играть огромную роль в историческом и культурном развитии всего Туркестана, владение которым - насущная необходимость наших дней.

          Это я узнал еще в раннем детстве…

Джамиля И Данияр

Я уже упоминал, что написал «Джамилю» во время обучения в литинституте имени М. Горького в Москве. Хорошо помню ту квартиру на Тверском бульваре, где повесть обрела свой окончательный вид. Часто, бывая в Москве, я прохожу мимо этого дома, гляжу на окна и вспоминаю 1956-1958 годы, прекрасное время своего уже взрослого студенчества.

          Первоначально повесть называлась «Мелодия». Кстати, на кыргызском языке впервые она появилась под этим названием. Понятно, что имелась в виду та песня любви, которую поют Джамиля и Данияр, когда едут в телеге по ночной дороге.

          Сейчас, слушая в салоне автомобиля радио или магнитофон, пытаюсь сравнить свои нынешние чувства с тем, что я испытывал в ранней юности, когда после трудового дня, усталый вытягивался на соломе, устилающей телегу. А потом, глядя по сторонам, слушал незамысловатую мелодию, которую затягивал возница или кто-нибудь из друзей. Это было прекрасное время и чудесные воспоминания! А что сейчас вырывается из раскрытых окон снующих мимо нас машин?! Звуки тяжелого рока, поп-музыки или того, что сейчас принято называть эстрадой. Как жалел бы один из любимых моих персонажей Данияр нынешнюю молодежь, пытающуюся свою любовь выразить такой музыкой, погрузившись в мягкие, обтянутые кожей сидения ревущих авто.

          Бурное развитие техники наряду с прогрессивными сторонами имеет и много негативного. Готовая музыка, кассеты, диски ограничивают, а то и вовсе сводят на нет возможности и желание человека создавать музыку. Ведь прекрасные мелодии могут родиться из волшебных чувств, охватывающих влюбленных, когда они наедине. Разве затянет усталый путник мелодию, когда по радио гремит музыка?! И в лучшем случае он может подстроиться под нее, подпеть. А прежде люди в дороге пели сами. Они пытались таким образом передать попутчикам свою печаль, любовь, раздумья, чувства. Невозможно подсчитать, сколько новых прекрасных мелодий, сколько трепетных чувств зарождалось в такие мгновения? Ведь внутренний мир человека бездонен и способен всю жизнь изменяться, обновляться…

          Все в этой жизни имеет свое время, свой момент. Для моего Данияра дорога - возможность волшебной мелодией рассказать миру и, прежде всего, любимой о своем высоком чувстве…

          Сюжет этого произведения тоже взят мной из жизни. Так уж сложилось, что при работе над книгами я всегда вспоминаю вторую мировую войну. Эта война, принесшая неисчислимые бедствия, миллионы смертей не только моему народу, но и всему человечеству, повлияла очень заметно на нравственные устои, вековые традиции и обычаи.

          Издавна молодые женщины, вышедшие замуж, становились неотъемлемыми членами новой семьи, должны были именно в ней обрести свое место. «Камень должен лежать там, куда он упал», - говорили наши предки, подразумевая, что женщина до конца жизни принадлежит новой семье. В прежние времена у кыргызов существовал неписаный закон, согласно которому молодую овдовевшую женщину выдавали замуж за младшего брата или близкого родственника ее умершего мужа. Особенно это касалось женщин, имеющих детей. Это, в первую очередь, имело целью не сиротить детей, не допустить исхода рабочих рук, ослабления рода. Но вторая мировая война, унесшая миллионы жизней молодых солдат, внесла свои коррективы в эти неписаные правила и законы.

          Одно из таких нарушений многовековых традиций и послужило толчком к написанию «Джамили».

          Двоих сыновей нашего дальнего родственника призвали на фронт. А буквально накануне старший из братьев женился. Именно он и послужил прототипом образа мужа Джамили в повести. Оба брата так и не вернулись с войны.

          Прототипом же Джамили была жизнерадостная и любимая всеми односельчанами молодуха. Она была родом из соседнего аила Кок Сай. Для нас это ровным счетом ничего не значило. Издавна мои предки брали невест и отдавали замуж своих дочерей даже в соседний Казахстан. Сейчас я уже и не помню, в какой семье была невесткой эта юная женщина. Да дело вовсе и не в этом.

          Кыргызское слово «келин» (невестка) в своей основе имеет корень «кел» - «приходи, входи». Келин называют юную девушку, которая входит невесткой в семью мужа. Выросшая в другой семье, в совершенно иной обстановке, девушка становится не только женой, но и членом большой семьи, всего рода. Она должна принять все традиции и обычаи этой семьи и постепенно, говоря современным языком, ассимилироваться в ней.

          Ко времени действия повести в аил стали возвращаться первые раненые. Много прибывало и эвакуированных.

          В 1942-1943 годы некоторые народы Кавказа были депортированы в Среднюю Азию и Сибирь. Много стало у нас в те годы чеченцев, карачаевцев, черкесов и балкарцев. Советская власть это насилие над целыми народами назвала «возвращением на историческую родину».

          В Шекер и соседние села стали все чаще возвращаться раненые солдаты. Среди них были и воспитанники детских домов.

          Если я не ошибаюсь, о человеке, послужившем прототипом Данияра, говорили, что он родом из Казахстана и вырос в детском доме. Правда, в те далекие годы я, конечно же, даже не подозревал, что когда-нибудь напишу книгу. Иначе я бы, конечно, попытался разузнать побольше об этих людях.

          Сам того не желая, я оказался невольным свидетелем любви односельчанки и эвакуированного. Каждый вечер они дожидались друг друга, а потом садились рядом в одну телегу и уезжали. Они старались оказаться одни в этой бескрайней степи.

          Однажды весь наш аил переполошился. Оказалось, что наша невестка ночью убежала из дома с «хромым Да- нияром». Об этом я узнал от тети Каракыз.

          - Эти бессовестные, оказывается, уже давно жили как муж и жена!..» - во весь голос возмущалась она во дворе.

          - А вы что, раньше этого не замечали? - сам того не желая, подлил я масла в огонь.

          Все негодование Каракыз апы словно прорвало после моего вопроса..

          - Какой позор?! Муж на фронте сражается с врагами, а жена шашни завела с каким-то бродягой! Тьфу ты, прости меня, господи! Весь наш род опозорила!... - Она вдруг замолчала и подозрительно глянула на меня. - А ты что, раньше знал об их отношениях? Может, ты и помогал им, сочувствовал?!

          Я промолчал, опустив низко голову. Да и что я мог ответить? Джамиля с Данияром возили пшеницу с полей. Частенько я работал вместе с ними и, конечно, не мог не видеть, как они тянулись друг к другу.

          - Кто-то видел Данияра на базаре. Сейчас, наверное, они на пути к железнодорожной станции. Быстро поезжай туда и найди Джамилю! Объясни, что тут происходит! Пусть Джамиля одумается и возвращается! Мы простим ее! Поспеши! - закричала Каракыз апа.

          Я поскакал на станцию и еще издали увидел этих двоих, бросивших вызов вековым обычаям. Они шли, держась крепко за руки. Я остановился неподалеку. Что я мог сказать им?!

          Вдруг Джамиля, словно почувствовав мой взгляд, обернулась, узнала меня и, быстро подойдя, взяла коня под уздцы.

          - Они говорят, чтобы ты вернулась, - не поднимая на нее глаз, едва промолвил я.

          - Напрасные хлопоты. Я, конечно, все понимаю... Но не вернусь. Я люблю этого человека. Куда пойдет он, там быть и мне…

          Этот ответ Джамили словно снял тяжелый груз и с моей подростковой души.

          Вернувшись домой, я передал Каракыз апе наш разговор. Моя тетя долго и громко посылала в адрес Джамили проклятия…

          Через много лет почти такие же проклятия довелось услышать и мне от маститых, облеченных чинами и регалиями людей…

          После выхода повести «Джамиля» один из наших известных писателей принялся ее критиковать. На партийном собрании перед общественностью страны он горячо говорил о том, что форма и содержание литературного произведения должны соответствовать политике коммунистической партии, что нужно неукоснительно следовать принципам социалистического реализма. В конце концов, утверждал он, каждый случай развода супругов - проблема огромной важности, которая должна обсуждаться коммунистической партией. Именно партия является оплотом, охраняющим единство каждой семьи, а сюжет моей повести идет вразрез с этим постулатом.

          В те годы тот, кто разводился с женой, получал выговор, затем его исключали из рядов партии, что автоматически вело к потере работы. В литературных произведениях разведенцы должны были изображаться как отрицательные персонажи. А у Айтматова, возмущался наш борец за чистоту семейных устоев, все наоборот.

          Когда я работал над повестью, то совсем не думал о подобных последствиях. «Джамиля» с момента своего появления вызвала большой интерес и у нас в стране, и за рубежом. Везде книга бурно обсуждалась. Мой неожиданный успех стал значительным шоком, как это часто бывает, для друзей-коллег: многие предпочли хранить молчание по поводу повести. Только отдельные наши «классики», как говорится, «и в хвост, и в гриву» чехвостили книгу…

          Такую, мягко говоря, «критику» я вынужден был выслушивать лично.

          В Союзе писателей, как и везде в те годы, часто проходили партийные собрания. Без разрешения парткома нельзя было стать членом Союза, поэтому все старались вступить в партию. На партийные собрания приходили высокопоставленные государственные чиновники. Они объясняли нам, писателям, как, в каком духе воспитывать народ, о чем писать. Часто звучала и критика на те книги, что не соответствовали, по их мнению, духу социалистического реализма.

          На одном из таких партсобраний и выступил наш «классик». Я до сих пор почти слово в слово помню его выступление:

          «Мы тут обмениваемся мнениями о том, как воспитывать молодых писателей. Но как, скажите, воспитывать, если отдельные из них - на ложном пути. Они строят свое творчество на преступном фундаменте, отравляя всю нашу литературу?! Недавно мне довелось быть в командировке на Иссык-Куле. В одном из колхозов я пошел в поле, чтобы посмотреть, как работают наши доблестные труженики, поговорить с ними. Вскоре сзади загромыхали колеса пароконной брички. Я отошел на обочину, чтобы пропустить телегу, но ездовой сам остановил коней. Кони были упитанными. По виду ездового я понял, что он - один из руководителей колхоза.

          - Куда направились, байке? - улыбнулся он мне.

          - Да вот, иду на полевой стан познакомиться с людьми.

          - А-а, я Вас только теперь узнал. Вы ведь знаменитый писатель?

          - Вы не ошиблись, я именно тот писатель.

          - Забирайтесь в телегу, я покажу все, что Вас интересует.

          Я принял его предложение и сел рядом. Через некоторое время этот человек вновь обратился ко мне:

          - Вы ведь писатель, а знакомы ли Вы с Айтматовым?

          - Конечно, я хорошо его знаю, - удивился я.

          - Тогда передайте ему, что при встрече я с удовольствием поколочу его!

          - За что? - изумился я еще больше.

          - За «Джамилю». Это разве книга?! Муж на фронте, а она убегает с каким-то безродным бродягой. Нельзя издавать такие книги! Вот мнение народа! Жаль, что у меня нет сейчас камчи. Айтматов присутствует здесь. Я бы с удовольствием отстегал его! - Довольный своим выступлением «классик» спустился с трибуны.

          Разумеется, я сильно переживал, но что мог тогда поделать?! Присутствующие кто смеялся, кто добродушно усмехался. Но из разных мест зала доносились злобные реплики: «Правильно! Таких горе- писателей только колотить и надо! Они мутят весь народ! Это влияние буржуазии! Классовые враги не дремлют!»

          Что я мог сказать или сделать в такой ситуации?! Недаром говорят: «Молчание - золото!».

by Dan Szetela

Childhood  is the autobiographical recollections of legendary Soviet Kyrgyz author Chinghiz Aitmatov, recorded in conversation with his friend and translator Friedrich Hitzer in 1996. From humorous follies to searing tragedy, life lessons on anger, grief, and responsibility, to moments that display a deeply humanistic worldview present from an early age, Childhood  gives insight into Aitmatov’s development as a person and as an author. Aitmatov’s stories highlight the events that inspired specific works, including Face to Face (1957), Jamila (1958), and The First Teacher (1962). 

Furthermore, Childhood  provides a window into key moments in the Kyrgyz experience of the Soviet early-mid 20th century, such as sedentarization, the Great Terror, and the Second World War. Aitmatov was often trying, as he put it in the foreword to The White Cloud of Genghis Khan, to “not overload the boat sailing towards the reader’s shores through a severe storm.” In Childhood, Aitmatov reflects on the “severe storm” of censorship he navigated as a Soviet author and how he managed to “sail his boat” through it. 

The excerpts presented here, from "My First Honorarium" and "Jamila and Daniyar," exemplify all that is compelling about the memoir and its translation. In addition to the memoir, the forthcoming complete translation of Childhood also includes the novella Face to Face, appearing in English for the first time.

I would like to thank the Aitmatov Family and the Chinghiz Aitmatov International Foundation for their support of my translation work. Thank you to my “friend-editors” for their invaluable contributions to Childhood: Akjibek Momunova, Andrea Neuenfeldt, Roza Melkumyan, Artyom Shiryaev, Daphne Sidor, Alya Ansari, Ilya Dimanov, Nikita Bobrov, Mikhail Oleinik, Natalya Kuzmina, Tanya Danilova, Aida Tokpanova, and Sophie Migacz. Thank you to Rebecca and Brian Szetela, Brian Johnson, Julia Chadaga, James Von Geldern, Valeria Witzig, and Tom Bissell for their inspiration.

Chinghiz Torekulovich Aitmatov (1928-2008) was a Kyrgyz literary giant of the Soviet and Post-Soviet eras. In his work, Aitmatov wove compelling stories of human triumph and tragedy, finely tuned social critique, and captivating national folklore. Some of Aitmatov’s most notable works include Jamila (1958), The White Ship (1970), and The Day Lasts More Than A Hundred Years (1980). Aitmatov has received numerous awards and prizes for his literary craft. Later in life, Aitmatov served as Soviet/Russian Ambassador to Luxembourg and as Kyrgyz Ambassador to France, the European Union, NATO, and UNESCO. Aitmatov is to this day one of Kyrgyzstan’s most iconic national heroes, and remains beloved across Central Asia and beyond. His works have been translated into over 170 languages.

Dan Szetela received a BA in Russian Studies and Political Science from Macalester College, taught English at Petrozavodsk State University as a Fulbright ETA, and worked for the FLEX exchange program in Kyrgyzstan and Kazakhstan. Dan currently works for American Councils for International Education on the Study and Research Abroad team, specializing in Russian and Eurasian language programs. Dan’s translation of Chinghiz Aitmatov’s novella The White Cloud of Genghis Khan was published in 2023, and his translation of Childhood is forthcoming.