ARCHIVE

ABOUT

JUNKIES

YURIY SEREBRIANSKY TRANSLATED FROM RUSSIAN BY ARIADNA LINN

Art by Tim Peters

  • Сначала был Дворец пионеров. В Алма-Ате это действительно дворец и до сих пор пионеров. Шучу, уже просто идейных школьников. Не берусь сказать, работает ли еще на втором этаже (подняться по одной из двух лестниц на балюстраду, пройти мимо стенки для скалолазов, вдоль кабинетов администрации в промежуточный коридор и сразу дверь) наш любимый кружок океанографии. Несмотря на то, что здание дворца построено из розового ракушечника, оно отдает мраморной монументальностью и холодом пренебрежительного отношения к непосвященным. Так что довольно часто к нашему коллективу, состоявшему из десяти человек, примыкали какие-то новые школьники, но также быстро и отсеивались. Кто-то уходил на плавание, кто-то на шахматы, кто-то на дачу. Наш огромный кабинет вместил бы и двадцатерых за овальным столом. Высокие потолки, шкафы с книгами о рыбах и рыбках, два аквариума, и странные, очень узкие окна — бойницы. Видимо, проектировщиками была предусмотрена возможность держать оборону от скаутов, этих вечных конкурентов пионерам. Алюминиевые рамы делали застекленное пространство таким маленьким, что приходилось включать электрический свет даже днем. Рассевшись фривольно, мы начинали заседать, будто какое-нибудь географическое королевское общество. Но еще до заседания, вернее, чтобы быть допущенными к нему, требовалось пройти ритуал кормления рыбок. В смежной комнате царил мрак, но мы и на ощупь могли открыть один из двух холодильников, чтобы достать живой корм — червей, похожих на волосы утопленников. При свете холодильника помещение напоминало фотолабораторию — кухонная мойка служила для промывания червей, дуршлаг, металлические контейнеры, сито — комната полностью принадлежала червям. Кроме надутого чучела — рыбы-шара, болтавшегося на двери одного из холодильников. Похожего на убитого в момент поцелуя колобка.

    Промыв по очереди партию червей до нежно-розового цвета, мы распределяли сгустки на три контейнера и шли кормить аквариумы. В кабинете и в коридоре. Все рыбки — пресноводные, неприхотливые. Счастливцы, питающиеся исключительно живым кормом. Не у всех пионеров нашего кружка была возможность покупать такой корм домашним рыбкам. Ирина Юрьевна, заведующая кружком, тактично не делала на этом акцента. Мне нравилось ее отчество, что там говорить.

    Наше высокопарное название — кружок океанографии, крепко связывало нас с морем книгами, иллюстрации которых мы разглядывали в ожидании руководителя. Морские звезды, пескожил, ныряльщики за жемчугом, я не помню фотографий, кажется, там были только иллюстрации. Дававшие волю моей фантазии подводные пейзажи, убегающие в глубину белой страницы. Потом приходила Ирина Юрьевна и следующие сорок минут мы изучали особенности одного из видов морских рыб. Однажды это были бычки. А бычки — это ведь «Белеет парус одинокий»! Она просила нас открыть книги на странице, которая, как ни странно, никогда раньше на глаза не попадалась, и статья оказывалась удивительно интересной!

    В кружок я пришел осенью, сразу после того, как забросил сначала бассейн, а потом и бокс. Завел дома аквариум и смотрел в него так, как сейчас смотрят в телевизор. Вечерами.

    Еще через месяц я привел друга — одноклассника Сережу. У него тоже был аквариум, по воскресеньям мы вместе ходили на рыбий рынок. Серега жил на три квартала ближе к рынку.

    Морских рыб там никто, конечно, не продавал. Но количество и разнообразие пресноводных вдохновляло.

    Потом сперва появились слухи — кружку предстоит океанографическая экспедиция. Через месяц их полностью развеяла Ирина Юрьевна. В июле наш кружок едет на неделю к реке, в лагерь. Конечно, это можно было бы назвать и поездкой. Но тогда это и была бы поездка. Она не стала бы той экспедицией, которую я помню в деталях до сих пор.

    Не помню, правда, каким образом нас набрался целый туристический автобус, как мы добрались до места и даже названия места я не помню. Несколько раз пытался потом найти его на машине, но поиски эти не дали никаких результатов. Но честное пионерское, все события нашей экспедиции — подлинные.

    Автобус прибыл к трехэтажному бетонному корпусу, утопавшему в зарослях дикого винограда, и никакой реки мы там не увидели. Для многих из нас, двенадцати-тринадцатилетних детей и подростков это была первая поездка компанией без родителей. Первый чай, разливаемый под натиском комаров в шатре на берегу, первый самостоятельный бег по воде. Первый сон в четырехместных палатах санатория и ночная ходьба по коридорам.

    Наутро мы проснулись в раю. Бетонная дорожка вела от корпуса к берегу, но не самой реки, а Или, довольно внушительная и медлительная коричневая змея — мы оказались на берегу протоки, отделявшейся от русла островом. Остров выглядел пиратским и загадочным. Добраться до него можно было на пароме, вытягивая переброшенный канат, плескавшийся в воде, как змей, на себя. Если тянуть втроем, то за пять минут, а по одиночке на остров ходить не разрешалось, да и жутковато, там, кроме густых зарослей вдоль берега можно было найти чьи-то норы у песчаной тропинки, небольшую пустыню с барханами тончайшего песка, обрыв с видом на реку и возмущенный хор птиц.

    Зато нам разрешили купаться в заливе-протоке с прогретой прозрачной водой, гулять по территории санатория и наблюдать за муравьиными львами. Впереди маячило океанографическое задание для каждого. Забегая вперед, скажу, что мне досталось собрать коллекцию насекомых, обитавших в реке, на реке и над рекой. Я, само собой, имею в виду водомерок. Муравьиные львы не входили в мою компетенцию, но я выкопал нескольких, и они выглядели разоблаченными и жалкими.

    Слава умел рисовать, держался обособленно и был выше на голову почти всех мальчишек. Не по возрасту, словом, обладал необходимым набором достоинств для того, чтобы увлечь всех девчонок разом. Он не прилагал никаких видимых усилий, стоило после завтрака Славе выйти к реке на пленэр и начать очередной пейзаж, в зале столовой оставались практически одни мальчишки. Две девочки — копуши и любительницы булочек не в счет.

    Нам оставалось играть в футбол на берегу, купаться перед обедом, когда солнце разгоняло комаров и исследовать наш остров небольшими группами во главе с кем-нибудь из вожатых. Изо всех вожатых мы знали только Ирину Юрьевну, которая отвечала за хозяйственные дела и времени на нас почти не имела. Трое других, две женщины и мужчина в джинсовом костюме, все в возрасте лет двадцати пяти, работали на кураже. Уже на пятый день экспедиции они задумали устроить нам дискотеку. Слава определился с выбором, счастливицей оказалась такая же, как он, молчаливая девочка по имени Марина, которой я тоже немного симпатизировал. Но идеальная пара состоялась, и простым смертным можно было начинать обустраивать свои собственные судьбы.

    Еще до того, как нашу идиллию нарушили наркоманы, произошла одна история, заслуживающая внимания. Я мог бы наловить стрекоз для коллекции и у берега, но поле моего зрения постоянно раздражали огромные фантичных цветов особи, кружившие над пятнами кувшинок в десяти метрах от берега, почти над самой серединой протоки.

    Признаюсь, это была не моя идея. Серега первым увидел мыльницу и предложил помочь. Мыльницей все называли пластмассовую лодку, с низкими бортами нежно-зеленого цвета снаружи и серого внутри. Иначе как мыльницей эту вещицу и назвать было невозможно. К тому же дно у лодки было плоским, и я даже не уверен в том, что это была лодка, вполне возможно, просто большое иностранное корыто для стирки. 

    Гребли мы сланцами. Лодка едва вместила нас двоих, опасно погрузившись, но мы не придали этому значение. Поездка за стрекозами не могла занять дольше десяти минут. До кувшинок добрались быстро, вода здесь уже не была такая теплая и тревожно пахла рыбой. Ухватить стрекоз не получалось, я боялся шевелиться, борта захлестывало водой, но несколько мощных слаженных гребков и все получилось. Жесткие как проволока стебли скребли дно лодки, мы продвинулись на самую середину пятна кувшинок и теперь оно крепко держало нас. Эти две стрекозы на булавках долго потом висели в моей с братом комнате, и пока не осыпались крылья, напоминали о двух спасенных чудом жизнях. Мы пытались освободить мыльницу из плена, едва не перевернулись несколько раз, утопили один сланец (не мой) и, в конце концов, вырвались, почти выбившись из сил. Но не тут-то было. Мыльницу сразу подхватило течением и понесло в открытое море. Опомнились мы только проплывая мимо шатра на берегу. Из него вышел какой-то мальчик с кружкой в одной руке и печеньем в другой и закричал: — Дураки, гребите к берегу!

    Руками и сланцами мы пытались спастись самостоятельно. Но скольких сил стоило нам выбраться из плена кувшинок! Ничего не оставалось, как начать звать на помощь. И нас услышали. Длинный сухой ствол торчал с берега острова почти в самом устье протоки. Мы одновременно ухватились за него и тут же почувствовали, что течение тащит мыльницу под корягу, на дно. Здесь было совсем не глубоко и мыльницу мы потом, в сумерках все-таки вернули на место. Кажется, все это осталось незамеченным. Ничто так не скрепляет мужскую дружбу, как разделенная тайна.

    Все готовились к дискотеке. Особенно Валентин, вожатый в джинсовом костюме. Оказалось, что он еще и работает диск-жокеем, так что нам просто повезло. Девочки тоже ждали этого дня, по вечерам запирались в комнатах, что-то примеряли и шушукались. Парней повели на рыбалку. Если пересечь остров по барханам и выйти на обрыв, можно, как оказалось, вытянуть крупную рыбу. Не люблю хвастаться, но я удивил всех, в первую очередь себя, поймав на блесну здорового леща, сгнившего потом в тени, под деревом, от неправильного засола и тоски по родной реке.

    Утром того самого дня, после завтрака к нам в санаторий приехал милиционер. Вернее, их было двое. Один оставался в «уазике» у главного входа в санаторий. Солнце уже начинало печь и второму милиционеру было жарко беседовать с Ириной Юрьевной на бетонной дорожке. В руке он держал коричневую кожаную папку и во время разговора обращался то к ней, то к Ирине Юрьевне. Нас собрали в столовой, пересчитали. На Валентине не было лица. Ирина Юрьевна попросила никуда не выходить из корпуса. Только на обед и на ужин.

    Вдруг вперед выступил Валентин, и быстро шепнув Ирине Юрьевне «все равно ведь будут болтать», сказал нам о том, что в окрестностях санатория милиция ловит наркоманов. Дискотека не отменяется, просто перенесем ее на другой день. 
    Странное чувство стадной тревоги и разочарования. Мы переглядывались, с уважением смотрели на то, как спокойно милиционер доедает большую тарелку каши, запивая чаем и переживали не за себя, а за Ирину Юрьевну. Честно говоря, она никогда не была похожа ни на настоящего океанолога, ни на руководителя экспедиции. Она была простой учительницей начальных классов, и сейчас это каким-то образом стало совершенно очевидно.

    Все-таки мы уже почти не дети и могли бы даже помочь милиции. Обедали милиционер и его коллега по очереди, наверное, это было что-то вроде дежурства. До вечера все сидели в корпусе, не зная, чем заняться. В палатах душно, как в и коридоре, читать не хотелось, разговаривать тоже. Мы ждали и представляли себе, как наркоманы окружают санаторий, тихо переползая по кустам, придерживая сухие ветки. Я подумал, что, если бы милиционер отдал мне пистолет, отсюда, со второго этажа, я мог бы стрелять гораздо точнее. Детские мысли, в общем. Иногда они меня еще посещали. Да что там, иногда бывают и до сих приходят и радуют. 
    Солнце на Или начинает садиться в июле часов в семь. Вместе с его светом уходит и тепло. Это прекрасно знают комары, которым не страшны ни наркоманы, ни милиционеры.

    В шесть тридцать наркоманов поймали. Валентин еще днем собрал ветки для большого костра, и нам всем разрешили собраться вокруг него. Пока разгорался огонь и садилось солнце, подъехал другой уазик. Наркоманами оказались двое испуганных подростков, их усадили к костру, рубашка одного была порвана по рукаву, а у другого сажей перепачкано лицо. Никаких вещей, сумок или что там носят при себе наркоманы. Мне показалось, что они и сами довольны тем, что их поймали. По крайней мере, все кончилось. Милиционер сидел рядом с ними и тоже смотрел в костер. Выяснилось, что ждали понятых или кого-то еще важного. Как только по рации сообщили, он кивнул наркоманам головой, те молча поднялись и ушли через корпус. Слышно было, как завелись и уехали машины.

    Валентин поднял сухой кусок ветки, посмотрел на него, произнес: «Лети, лети лепесток, через север на восток», — и бросил в костер. Слава повторил за ним, бросив в костер макушку камыша. Была и моя очередь, а Сергей закинул в костер что-то молча. Последней, конечно, бросала Ирина Юрьевна.

    Дискотека состоялась следующим вечером. Вернее, чуть снова не сорвалась. Когда Валентин, долго возившись с колонками, все-таки подключил их, выбило свет во всем корпусе. Девочки взвизгнули, но продолжили собираться в темных комнатах. Мы стояли в коридоре с подмышками, натертыми пахучими антиперсперантами. Сторож предложил использовать запасной генератор, несмотря на протесты заведующей санаторием. Валентин умоляюще смотрел на нее, потом оставил их наедине, ушел и привез генератор на колесиках — грязную сложно устроенную железяку с длинным необычно толстым проводом и все подключилось. Звук генератора иногда перекрывал музыку, но это если зайти в корпус. Мы танцевали под фонарем, во дворе, над нашими головами плясали комары, а со скамеек наблюдали вожатые и Ирина Юрьевна. Из песен я запомнил только «Казанову», потому что впервые услышал голос «Нау», и «Белый, белый остров» группы Комбинация, потому что я танцевал медленный танец с девочкой, имени которой я не помню. Шея ее пахла чудесно. 

    В конце с нами вместе танцевали вожатые, Валентин и Ирина Юрьевна. Не вспомню, что это была за песня.

    Ну вот, из-за этих наркоманов я не успел рассказать о том, как к нам приезжали настоящие зоологи, среди них была даже девушка-энтомолог! Ночью они отправились с фонариком в барханы, и уже через час наша Ленка оторвала хвост ящерице, пытаясь приподнять ее со стола, уставленного коробками с фауной песков. И все это после одиннадцати вечера, официально нарушая отбой. 
    И еще я не успел рассказать о том, что, копая червей, наткнулся на медведку. А если вы никогда не видели медведок, то лучше вам и не надо. Страшное существо: пронзительные чёрные бусинки глаз, мохнатые передние лапы, больше напоминающие клешни, панцирь с сочленениями как у средневековых рыцарских доспехов. Она не спешила удрать. Она не боялась. Просто ждала, что будет дальше, а потом, поняв, что я всего лишь наблюдатель, удалилась с достоинством, поднимаясь по осыпи, без оглядки, а из-под ее лапок вниз скатывались крошечные валуны, размером с туловище муравьиного льва.

  • by Ariadna Linn

    I met Yuriy Serebriansky before I encountered his work. “Junkies” was the first piece I read, right after our first in-person meeting. It felt strange: the person I’d just met was a great writer, someone I looked at with awe and admiration—and yet the narrator of his semi-fictional story was a young boy who had just slow-danced with a girl for the first time. And it all came from this one person, Yuriy, who is now a good friend and remains someone I look up to.

    When Yuriy asked me to translate this text, I felt inspired and scared. I was still taking my first steps as a translator, yet I was being asked to translate such a significant work for the author himself and for the whole post-USSR community. Recollections of Pioneer days and youth in the Soviet Union were not something I shared with the narrator. But I realized I shared something else: first experiences, teenage rebelliousness, and the fear of getting caught. And I tried to make sure it wasn’t only the words, but the emotions that translated into the English version.

    Hence the title “Junkies.” Yuriy still remembers the time when this word in Russian (narkomany) would make a chill run down people’s spines. While this story isn’t really about junkies, understanding the fear caused by their supposed presence allows one to delve deeper into the character’s journey. In the same way, the lofty “Oceanography Club” and their expedition appear in a new light when you realize that Kazakhstan is a landlocked country.

    The biggest challenge in translating “Junkies” was retaining the author’s voice. I believe, for a translator, the greatest achievement is staying invisible, unnoticed in the text. I feel like I was able to accomplish this, so that even the most specific local features of this text can now be perceived by English-language readers. Of course, overcoming these challenges would not have been possible without the wonderful Sarah McEleney, whose support and guidance was essential to translating this work. A skilled translator herself, she served as a mentor for me.

    I hope this short story leaves a large imprint in the minds of  readers, just as it did for me. Serebriansky’s story is not just a means to remembering the long-forgotten past, but a way to relive those moments: to go on a trip without parents, to run along the shore, and to hear the band Nautilus Pompilius for the first time. This story is about catching small moments like the narrator catches fish with a spoon lure—the moments that will later define your life and make you who you are.

    Yuriy Serebriansky is a Kazakhstani writer, poet, and literary translator. He serves as editor of the Polish diaspora journal Ałmatyński Kurier Polonijny and Literratura. Yuriy is the author of several volumes of prose and poetry and a number of publications in Kazakhstani, Russian, Polish, U.S., Czech, Swiss and Chilean literary journals. His novella Destination. Road Pastoral  won the Russkaya Premia literary prize for best short prose work in 2010; his novella Prazhaki won the same award in 2014. His Kazakhstani Fairy Tales won an award at the 2017 Silk Roads Book Fair. His prose and poetry has been translated into Kazakh, English, Polish, and Spanish, among other languages.

    Ariadna Linn is a Kazakhstani author and translator. She is currently studying at Nazarbayev University in Astana, Kazakhstan. Previously, she participated in the International Writers Residency in Almaty (AWR 2022). Her works have appeared in the literary journals Angime and Daktil. 

It all started at the Pioneer Palace. In Almaty, this is an actual palace and there are still Pioneers there. Just kidding, they’re only highly motivated schoolkids. I can’t say if our beloved oceanography club still exists. Second floor, up one of the two staircases to the balustrade, past the rock-climbing wall, and along the administrative offices to a small corridor and there’s the door. Even though the building is constructed of pink limestone, it projects marble monumentality, coldly contemptuous toward the uninitiated. That’s why, often enough, new students tried to join our group of ten but, just as fast, they dropped out. Some went off swimming instead, some to play chess, and some to the dacha. Around the oval table in our enormous classroom, twenty students could easily have fit. There were high ceilings, cabinets full of books about fish, large and small, two aquariums, and weird little arrowslit windows. Apparently, the architects were planning for the Pioneers’ defense against the scouts, their eternal rivals. The windows’ aluminum frames made them so small that even in the daytime we had to turn on the lights. 

          Sitting nonchalantly, we brought our sessions to order like some kind of royal geographical society. But before each session, in order to gain admittance, we had to perform the ritual of feeding the fish. It was pitch-dark in the adjacent room, but we felt our way to one of the two fridges for the feeder worms that were the texture of a drowned man’s hair. In the light from the fridge, the place was like a dark room: a sink for rinsing the worms, a strainer, metal containers, and a fine mesh sieve. Everything was worm-related in this room, except for a stuffed blowfish dangling from one of the refrigerator doors. It looked like the dough ball Kolobok killed mid-kiss. 

          We’d rinse the worms until they were pale pink, divide the globs between three containers, and feed the aquariums in the classroom and in the hall. The fish were all freshwater and low-maintenance. Lucky fellows who ate exclusively live food. Not every Pioneer in our club could afford this kind of nutrition for their fish at home. Irina Yurievna, our club’s advisor, tactfully glossed over this fact. I have to say, I liked her patronymic. 

          Our lofty name—The Oceanography Club—connected us to the sea by way of books, whose illustrations we looked at as we waited for our teacher: starfish, sandfish, pearl divers. I don’t remember any photographs—I think there were only illustrations. Running off into the depths of the white pages, those underwater landscapes gave rein to my imagination. Then Irina Yurievna would come in, and we’d study one sea species in depth for the next forty minutes. Once it was the goby and Lermontov’s “The Lonely Sail is Flashing White” came to my mind. Irina Yurievna would ask us to open our books to a page that somehow we’d never seen before, and the article there would turn out to be surprisingly entertaining! 

          I joined the club in the fall, right after I gave up swimming and then boxing in quick succession. I got my own aquarium and stared at it the way people nowadays stare at the TV. All evening long. 

          A month later, I brought a friend of mine to the club—my classmate Seryoga. He also had an aquarium. On Sundays we went to the live fish market. Seryoga lived three blocks closer to the market. No one sold saltwater fish there, of course. But the quantity and variety of freshwater fish was staggering. 

          Then the rumors started—the club was planning an oceanographic expedition. A month later these rumors were completely dispelled by Irina Yurievna. Instead, we’d be going in July to a camp by the river for one week. Of course, one could call this a trip. But then that’s all it would have been, not the expedition I remember in detail to this very day. 

          It’s true, I don’t remember how we managed to fill the whole tour bus, or how we got to the place, or even its name. I’ve tried to find it several times since, but with no results. And yet everything I’ll recount about our expedition really happened. Pioneer’s honor.

          The bus arrived at a three-story concrete building buried in wild grapes. We didn’t see any river there. For many of us twelve- or thirteen-year-olds, this was our first trip without parents. It would also be our first cup of tea poured in a tent on the shore under the assault of mosquitoes; the first time running free along the shore; the first time dreaming in the four-bed rooms of a sanatorium; the first walk down its corridors at night. 

          The next morning we woke up in paradise. A concrete path led from our building to the shore. It didn’t lead to the river itself, the Ili—a rather imposing and slow brown serpent—but to the bank of a stream separated from the main channel by an island. The island looked mysterious, full of pirates. You could reach it on a raft, pulling yourself by a rope attached to the opposite shore that splashed in the water like a snake. It took three people five minutes to get across and we weren’t allowed to go alone. Plus, it was a little creepy there, among the dense thickets, and some creature’s burrows by the path along the shore, beside a miniature desert with dunes of the finest sand, a cliff overlooking the river, and an indignant choir of birds. 

          We were, however, allowed to swim in the stream-cum-creek with warm transparent water, or walk around the sanatorium grounds and observe the antlions. Each of us had our own oceanographic mission. Spoiler: I succeeded in gathering a collection of insects that lived in the river, on the river, and above the river. I’m talking about water skaters, obviously. Antlions were outside my purview, but I dug up a few. They looked exposed and pathetic.

          Slava was good at drawing, kept to himself, and stood a head taller than most of us boys. In other words, he had the requisite qualities to lure any and all girls at once despite his young age. He seemed to make no effort whatsoever; he only had to go down after breakfast to the river and start painting another one of his plein-air landscapes, and only boys would remain in the canteen. The two girls who stayed behind—both dawdlers and pastry lovers—don’t count. 

          We were left to play soccer on the beach, go swimming before lunch, when the sun dispersed the mosquitoes, and explore our island in small groups with one of the Pioneer leaders. Of these leaders, we only knew Irina Yurievna, who was in charge of housekeeping and had almost no time for us. The other three, two women and a man in a denim suit, all in their mid-twenties, were driven by their own enthusiasm. On the fifth day of the expedition, they were already planning a disco party for us. Slava made his pick, and the lucky girl turned out to be Marina, silent just like him, whom I, too, had a little crush on. The stars aligned for this perfect couple, and the rest of us mere mortals were left to arrange our own destinies. 

          Even before our idyll was disturbed by junkies, something else happened that is worth mentioning. I could have collected dragonflies by the shore, but I was constantly distracted by the huge fancy-colored ones circling the lily pads ten meters off, near the middle of the stream. 

          I confess, it wasn’t my idea. It was Seryoga who caught sight of the soapdish and offered to help me. “The soapdish” was our name for the low-sided plastic boat: soft green on the outside and grey inside. You couldn’t call it anything else. Its bottom was flat, and I’m not even sure that it was a boat, it might just have been a large, imported wash basin. 

          We used our flip-flops to row. The two of us barely fit and the boat dipped perilously, but we didn’t give it much thought. Our hunt for dragonflies would take no longer than ten minutes. We quickly reached the lilies, where the water was cooler and had the disturbing odor of fish. I was having trouble catching the dragonflies, afraid to move with the water spilling over the sides, but a few powerful coordinated strokes and we did it. Stiff, wiry stalks scraped against the bottom of the boat. We got to the middle of the lily pads, which now held us steady. The two dragonflies we caught that day sat on pins in my childhood room for many years after, until their wings crumbled, reminding us of the two lives that were miraculously saved. Trying to free the soapdish from its prison of lily pads, we nearly flipped over. We lost a flip-flop (not mine), and finally broke free, almost completely exhausted. But that wasn’t the end of it. The current picked up and swept the soapdish out to sea. It was only when we passed the tent on shore that we got a grip. Some boy came out of it with a mug in one hand and a cookie in the other and shouted, “Row to shore, morons!” 

          We tried to save ourselves by using our hands and flip-flops. But escaping from the lily pads had cost us all our strength! There was nothing left to do but call for help. And our calls were heard. We caught sight of a long dead tree that stuck out from the island right at the mouth of the stream. Grabbing for it, we felt the current pulling the soapdish under the dead wood, to the bottom. But the water wasn’t deep and later, at dusk, we were able to return the soapdish to its spot. It seemed that our absence had gone unnoticed. And nothing binds a male friendship better than a secret. 

          Everyone was getting ready for the disco. Especially Valentin, the Pioneer leader in the denim suit. It turned out that he was also a DJ—we’d gotten lucky. The girls, too, had been looking forward to it: they’d locked themselves in their rooms, trying on outfits, and whispering. The boys were taken on a fishing trip that day. If you crossed the island’s dunes to a cliff, you could, it turned out, catch very big fish. I don’t like to brag, but I surprised everybody (myself most of all) when I caught a large bream with a spoon lure. It rotted later in the shade of a tree, from improper salting and homesickness for its river. 

          On the morning of that same day, a policeman came to our sanatorium after breakfast. Actually, there were two of them. One stayed in the UAZ vehicle by the main entrance to the sanatorium. The sun was already beating down, and the second policeman was sweating as he talked to Irina Yurievna on the concrete path. He held a brown leather folder and, as he talked, he alternated between addressing it, and addressing Irina Yurievna. We were brought to the canteen and counted. Valentin was bewildered. Irina Yurievna asked us not to leave the building except for lunch and dinner. 

          Suddenly Valentin stepped forward and, after whispering “there’ll be rumors, anyway,” to Irina Yurievna, told us that the police were looking for some junkies near the sanatorium. “The disco isn’t canceled, just postponed,” he said. 

          There was a weird sense of collective anxiety and disappointment. We looked at each other and watched respectfully as the policeman calmly ate a large plate of porridge and drank tea. We worried, not for ourselves, but for Irina Yurievna. Honestly, she’d never looked like a real oceanologist or expedition leader. She was just an elementary school teacher, and now, for some reason, this was very obvious.

          After all, we were almost grown up and could even help the police. The policeman and his partner took turns eating lunch, probably so one could keep watch. Everyone stayed inside until evening, not knowing what to do. The rooms were as stuffy as the corridor, and we didn’t feel like reading or talking. We waited, imagining the junkies surrounding the sanatorium, as they crawled quietly through the bushes and parted the dry branches. Looking down from the second floor, I thought that if the policeman gave me a gun, I would have a good shot from there. A childish thought, of course. They visited me from time to time back then. To be honest, they still do, and this makes me happy.  

          The sun on the Ili begins to set at seven in July. With the light goes the warmth. The mosquitoes, who fear neither junkies nor policemen, know this very well. 

          The junkies were caught at six thirty. Valentin had gathered branches for a big fire that afternoon, and we were all allowed to gather around it. As the fire grew and the sun set, another UAZ truck pulled up. The junkies, it turned out, were just a couple of frightened teenagers. They sat down beside the fire: one’s sleeve was torn, and the other’s face was covered in soot. They had no belongings, no bags, nothing. I got the impression they were happy to be caught. At least it was over. One of the policemen sat next to them, staring into the fire. Waiting for witnesses or someone else important to arrive. When his walkie-talkie chirped, the policeman nodded at the junkies, and they silently got up and walked out through the building. We heard the cars start and drive away. 

          Valentin picked up a dry branch, looked at it, and recited “Fly, fly petal, to the east through the west,” and threw it into the fire. Slava repeated the beloved lines after him, throwing the tip of a reed into the fire. I got my chance, and then Sergey silently threw something into the fire. The last to throw, of course, was Irina Yurievna. 

          The disco took place the next night. Though it almost got scrapped again. When Valentin, having fiddled with the speakers for a long time, finally got them connected, all the lights in the building went out. The girls shrieked but continued to gather in the darkened rooms. We stood in the hallway with our armpits covered in scented antiperspirant. The janitor suggested we use the spare generator, despite the protests of the head of the sanatorium. Valentin looked at her pleadingly. Then he went away and brought a generator on wheels: a dirty, complicated piece of machinery with a long, unusually thick cord. Everything was finally plugged in. The whirring of the generator sometimes drowned out the music, but only inside. We danced under the light in the yard, with mosquitoes dancing above our heads, as Irina Yurievna and the other Pioneer leaders watched us from benches. I don’t remember the songs except for “Casanova”—it was my first time hearing Nautilus Pompilius—and “Belyi, belyi ostrov” by the band “Kombinatsiya.” I remember because I slow-danced to it with a girl whose name I don’t remember. Her neck smelled wonderful. At the end, Valentin and Irina Yurievna danced with us. I can’t remember what the song was. 

          Because of the junkies, I wasn’t able to tell you about the real zoologists who came to visit us. There was even a lady-entomologist among them! At night, they went out to the dunes with a flashlight, and within an hour, our Lenka had torn the tail off a lizard trying to take it from a table set up with boxes for sand fauna. And all this happened after eleven, way past our official bedtime.  

          I also didn’t tell you about the time I came across a mole cricket while digging for worms. If you’ve never seen one, don’t go looking. It was a scary creature: piercing black, beady eyes, shaggy forelimbs that were more like claws, and a shell with joints like  a medieval knight’s armor. It was in no hurry to scram. It was unafraid. It just waited to see what would happen next, and then, realizing that I was merely an observer, it left with dignity, climbing the scree without looking back, while tiny boulders the size of an antlion rolled from under its feet.