Image credit: Aaron Akira, "The Greedy Halo" : pastel, ink, charcoal, graphite on paper

Artist Bios
View full size

The Beggar at the Church Door


His eyes are like faded burdock.
He clasps the coins in his hands.
He was a glorious shepherd,
Now he sings of times past.
And in the corner, an old woman
Sheds tears in front of an icon.
She used to be his beloved,
His drunk nectar in a green meadow.
Dry dust coats the scrolls of years.
No bygones to sandbank dawn.
Only a gnawed-up crutch,
As always, clatters in his hands.
Now she’s a stranger to him.
She’s forgotten his piercing flute.
And when she rushes out the door,
She’ll drop a kopeck in his palm.
He will not look in her eyes.
Eyes meeting would be too painful.
But, crossing himself in the icon corner,
He’ll pray for God’s servant by name.






Soviet Russia


For A. Sakharov


The storm has passed. Few of us survived.
Many are missing from friendship’s roll call.
I’ve returned to the orphaned region
I haven’t seen in eight years.


Who should I call to? With whom should I share

The sad joy that I’m still alive?
Here, even the windmill—that one-winged bird
Made of logs—stands with eyes shut tight.


No one knows me here,

And those who did forgot me long ago.
In the place where my father’s house stood
Nothing but cinders and a layer of dust from the road.


And life boils on.
Faces young and old
Rush all around me,
But no one I could tip my hat to.
I find no respite in anyone's eyes.


Thoughts swarm my head:
What is my motherland?
Is it all a dream?
To most people here, I’m a sullen pilgrim
From god-knows-what faraway land.


And that’s me!

Me, a citizen of a village
That will only be famous
Because a woman gave birth here
To a scandalous Russian poet.


But my thoughts tell my heart,
“Wake up! How can you complain?
It’s nothing but the new light of a new generation
That burns in the countryside.


Already, you've started fading.

Other young poets are singing other songs.
Chances are, they’ll be more interesting—
Their mother isn’t a village but the whole earth.”


Ah, motherland! How funny I’ve become.

A dry flush reddens my hollow cheeks,
As if I don’t know the language of my compatriots.
I might as well be a foreigner in my own country.


Here they are:
Peasants in Sunday clothes
Gather at the town hall as though it’s a church
And in rough, unwashed speeches
Discuss their toilsome life.


It’s evening already. Sunset
Sprays the gray fields liquid gold.
Poplars have tucked their bare feet into ditches
Like heifers at the gate.


A lame Red Army soldier with a sleepy face,
Wrinkling his forehead in reminiscence,
Speaks pompously of Budyonny,
Of the Reds’ victorious rally at Perekop.


“One-two, one-two, hell we gave him,
That bourgie that... you know... in Crimea...”
And maples frown with their long branch ears,
And women gasp in the mute semidarkness.


The peasant Komsomol comes down from the mountain

Playing a harmonica with abandon. They sing
Propaganda verses of Demyan Bedny
As merry shouts echo across the vale.


What a country!

So why the hell
Did I howl in my poems that I was a friend of the people?
No one here needs my poetry any longer,
And I’m pretty sure they don’t need me either.


Oh well!
Sorry, place of my birth.
However I served you—that’ll do.
Who cares if they don’t sing anything by me—
I sang when my land was sick.


I accept everything

As is,
Ready to follow in well-trodden footsteps.
I’ll give my soul to October and May,
But I won’t give up my darling lyre.


I won’t let other hands touch it,
Not my mother’s, not my friend’s, not my wife’s.
It only entrusted its sounds to me,
Singing its tender songs to no one else.


Blossom, young ones! Be healthy of body!

Yours is another life, another tune.
As for me, I’ll set off for the unknown realms,
My rebel soul forever brought to heel.


But even then,
When the entire planet
Is healed from tribal feuds,
When sadness and lies vanish,
I will extol
With all my poetic essence
That one sixth of the globe
With the short name “Russia.”







Letter to a Woman


You remember,
Of course you remember it all.
You remember
How I stood by the wall,
How you walked nervously around the room
Throwing sharp words
In my face.


You said
It was time to part ways,
That you had had enough
Of my manic life,
That it was time for you to be serious
And for me
To continue my downhill slide.


My love!

You didn’t love me.
You didn’t know that surrounded
By the vast crowd of humanity
I was like a horse whipped
Into a lather by a bold rider.


You didn’t know

I was in a thick fog,
In a routine shattered by a storm
And suffered because I couldn’t see
Where fateful events were carrying us.


Face to face,
You cannot see the face.
Great things must be seen at a distance.
When the sea boils,
The ship is in a sad state.


The earth is a ship!

But suddenly someone sent her,
With a grand gesture, straight
Into the thick of storms and blizzards
In quest for new life, new glory.


And who among us, standing on its wide deck,
Never fell, never barfed, never cussed?
There are few with such evolved souls
That they never faltered through all the rocking.


In those days I, too,

Was drowning in noise
But, knowing well my work,
Went down into the hold of the ship
To avoid the human vomit.


That hold was
A Russian tavern.
And I slouched over a glass
To drive myself
Into a drunken stupor,
Mourning no one.


My love!

I tormented you,
Your tired eyes
Filled with anguish to see me
Shamelessly wasting myself
In scandals in front of you.


But you didn’t know
That in the thick fog,
In a routine exploded by a storm
I suffered because
I couldn’t see
Where the fateful events were carrying us.



Now years have passed,
I’m at another age.
I feel and think differently.
Drinking festive wine, I declare:
Glory and praise to the captain!



I’m full of tender feelings.
I’ve recalled your gloomy fatigue.
And so
I rush to tell you
What I was like
And what I have become.


My love!

I’m happy to say
I didn't fall off a cliff.
Now, in the Soviet land,
I’m the fiercest fellow traveler.


I’m not the same
I was then.
I wouldn’t torment you now
The way I used to.
I’m ready to carry the banner
Of freedom and glorious labor
All the way to the English Channel.


Forgive me...
I know: you are not the same—
You’re living
With a serious, smart husband.
You don’t need our drudgery
And you certainly
Don’t need me.


Live the way
Your star tells you to
Under the foliage
Of your renovated gazebo.
With regards,
Remembering you always,
Your acquaintance,
Sergei Esenin.






The Dark Man


I’m sick, my friend,
I’m very, very sick.
Can’t put my finger on the origin of this pain.
Either the wind whistles
Over an empty, deserted field,
Or alcohol rains on my brain
Like it's a September grove.


My head flaps its ears
Like wings of a bird,
No longer capable of
Holding itself up on my neck.
A dark man,
Dark, dark,
Dark man
Sits down on my bed,
A dark man
Won’t let me sleep at all tonight.


The dark man
Traces his finger over a loathsome book
And, droning above me
Like a monk over a dead body,
Reads to me the life
Of some profligate scoundrel,
As fear and anguish surge.
Dark, a dark
Man, dark...


“Listen, listen,”
He mutters,
“This book is full of
Magnificent thoughts and plans.
This man
Lived in a country
Of the most repulsive
Burglars and charlatans.


In December, snow is devilishly
Pure in that country,
And blizzards spin
Merry spinning-wheels.
That man might have been a hustler,
But of the highest caliber.



He was elegant,
And a poet to boot,
Not especially strong,
But dexterous,
And called some woman
Older than forty
A naughty little girl
And his darling.”


“‘Happiness,’ he used to say,
“‘Is agility of mind and hands.
All awkward souls
Are known for their misery.
It’s no big deal
That broken
And deceitful gestures
Bring so much pain.


In times of thunder, of storms,
Of everyday cold,
In times of great loss
And when you’re sad,
Smiling and maintaining a simple appearance
Is the highest art in the world.’”


“Dark man!
Don’t you dare!
You’re no diver
To plunge my depths.
What do I care about
The life of some scandalous poet?
Be gone and read this
To some other man.”


The dark man
Looks at me point blank,
And his eyes fog up
With blue vomit.
As if to tell me
That I’m a cheat and a thief
Who steals without shame
Or hesitation.



I’m sick, my friend,

I’m very, very sick.
Can’t put my finger on the origin of this pain.
Either the wind whistles
Over an empty, deserted field,
Or alcohol rains on my brain
Like it's a September grove.


It’s a chilly night.
The crossroads are calm and peaceful.
I’m alone at the window,
No guests or friends will be coming.
The entire plain is thick
With soft, crumbling plaster,
And all the trees have assembled
In our garden like horsemen.


Somewhere, a sinister
Night bird is crying.
The wooden riders
Are scattering a hoof-like clatter.
Once again the dark one
Sits down in my armchair,
Raising his top hat,
Carelessly removing his frockcoat.


“Listen, listen!”
He croaks, staring me in the face,
Leaning closer
And closer to me.
“I’ve never seen any scoundrel
Suffer this needlessly
And stupidly
From insomnia.


Ah well, I guess I was wrong!
After all, the moon is out.
Does our sleep-drunk little world
Need anything else?
Maybe ‘she’ will walk by in secret
On her fat haunches
And you’ll read
Your puny languid lyrics?


Ah, how I love poets!
Amusing folk.
In them, I can always find
A story my heart recognizes—
Say, a long-haired freak
Talks to an acned female classmate
About worlds,
Dripping with sexual stupor.


Somewhere—I don’t quite remember—
In some village,
Maybe Kaluga,
Or maybe Ryazan,
A boy was born
In a simple peasant family
With yellow hair
And blue eyes...


And then he grew up,
Became a poet, to boot,
Not especially strong,
But dexterous,
And called some woman
Older than forty
A naughty little girl
And his darling.”


“Dark man!
You’re an impossible guest.
Everyone knows
Your wretched reputation.”
I’m livid, I’m enraged,
And here comes my cane,
Flying right at his mug,
At the bridge of his nose...



...The moon has died.
The dawn turns blue at the window.
Ah, night!
What the hell have you done?
I’m standing in my top hat.
No one around.
I’m alone...
And a broken mirror...


Нищий с паперти


Глаза—как выцветший лопух,
В руках зажатые монеты.
Когда-то славный был пастух,
Теперь поёт про многи лета.
А вон старушка из угла,
Что слёзы льёт перед иконой,
Она любовь его была
И пьяный сок в меже зелёной.
На свитках лет сухая пыль.
Былого нет в заре куканьшей.
И лишь обгрызанный костыль
В его руках звенит, как раньше.
Она чужда ему теперь,
Забыла звонкую жалейку.
И как пойдёт, спеша, за дверь,
Подаст в ладонь ему копейку.
Он не посмотрит ей в глаза,
При встрече глаз больнее станет,
Но, покрестясь на образа,
Рабу по имени помянет.






Русь советская


А. Сахарову


Тот ураган прошёл. Нас мало уцелело.
На перекличке дружбы многих нет.
Я вновь вернулся в край осиротелый,
В котором не был восемь лет.


Кого позвать мне? С кем мне поделиться
Той грустной радостью, что я остался жив?
Здесь даже мельница—бревенчатая птица
С крылом единственным—стоит, глаза смежив.


Я никому здесь не знаком,
А те, что помнили, давно забыли.
И там, где был когда-то отчий дом,
Теперь лежит зола да слой дорожной пыли.


А жизнь кипит.
Вокруг меня снуют
И старые, и молодые лица.
Но некому мне шляпой поклониться,
Ни в чьих глазах не нахожу приют.


И в голове моей проходят роем думы:
Что родина?
Ужели это сны?
Ведь я почти для всех здесь пилигрим угрюмый
Бог весть с какой далёкой стороны.


И это я!
Я, гражданин села,
Которое лишь тем и будет знаменито,
Что здесь когда-то баба родила
Российского скандального пиита.


Но голос мысли сердцу говорит:
«Опомнись! Чем же ты обижен?
Ведь это только новый свет горит
Другого поколения у хижин.


Уже ты стал немного отцветать,
Другие юноши поют другие песни.
Они, пожалуй, будут интересней—
Уж не село, а вся земля им мать».


Ах, родина! Какой я стал смешной.
На щёки впалые летит сухой румянец.
Язык сограждан стал мне как чужой,
В своей стране я словно иностранец.


Вот вижу я:
Воскресные сельчане
У волости, как в церковь, собрались.
Корявыми, немытыми речами
Они свою обсуживают «жись».


Уж вечер. Жидкой позолотой
Закат обрызгал серые поля.
И ноги босые, как тёлки под ворота,
Уткнули по канавам тополя.


Хромой красноармеец с ликом сонным,
В воспоминаниях морщиня лоб,
Рассказывает важно о Будённом,
О том, как красные отбили Перекоп.


«Уж мы его—и этак и раз-этак,—
Буржуя энтого… которого… в Крыму…»
И клёны морщатся ушами длинных веток,
И бабы охают в немую полутьму.


С горы идёт крестьянский комсомол,
И под гармонику, наяривая рьяно,
Поют агитки Бедного Демьяна,
Весёлым криком оглашая дол.


Вот так страна!
Какого ж я рожна
Орал в стихах, что я с народом дружен?
Моя поэзия здесь больше не нужна,
Да и, пожалуй, сам я тоже здесь не нужен.


Ну что ж!
Прости, родной приют.
Чем сослужил тебе—и тем уж я доволен.
Пускай меня сегодня не поют—
Я пел тогда, когда был край мой болен.


Приемлю всё.
Как есть всё принимаю.
Готов идти по выбитым следам.
Отдам всю душу октябрю и маю,
Но только лиры милой не отдам.


Я не отдам её в чужие руки,
Ни матери, ни другу, ни жене.
Лишь только мне она свои вверяла звуки
И песни нежные лишь только пела мне.


Цветите, юные! И здоровейте телом!
У вас иная жизнь, у вас другой напев.
А я пойду один к неведомым пределам,
Душой бунтующей навеки присмирев.


Но и тогда,
Когда во всей планете
Пройдёт вражда племён,
Исчезнет ложь и грусть, —
Я буду воспевать
Всем существом в поэте
Шестую часть земли
С названьем кратким «Русь».







Письмо к женщине


Вы помните,
Вы всё, конечно, помните,
Как я стоял,
Приблизившись к стене,
Взволновано ходили вы по комнате
И что-то резкое
В лицо бросали мне.


Вы говорили:
Нам пора расстаться,
Что вас измучила
Моя шальная жизнь,
Что вам пора за дело приниматься,
А мой удел—
Катиться дальше вниз.


Меня вы не любили.
Не знали вы, что в сонмище людском
Я был, как лошадь, загнанная в мыле,
Пришпоренная смелым ездоком.



Не знали вы,
Что я в сплошном дыму,
В разворочённом бурей быте
С того и мучаюсь, что не пойму—
Куда несёт нас рок событий.


Лицом к лицу
Лица не увидать.
Большое видится на расстояньи.
Когда кипит морская гладь,
Корабль в плачевном состояньи.


Но кто-то вдруг
За новой жизнью, новой славой
В прямую гущу бурь и вьюг
Её направил величаво.


Ну кто ж из нас на палубе большой
Не падал, не блевал и не ругался?
Их мало, с опытной душой,
Кто крепким в качке оставался.


Тогда и я
Под дикий шум,
Но зрело знающий работу,
Спустился в корабельный трюм,
Чтоб не смотреть людскую рвоту.


Тот трюм был—
Русским кабаком.
И я склонился над стаканом,
Чтоб не страдая ни о ком,
Себя сгубить,
В угаре пьяном.


Я мучил вас,
У вас была тоска
В глазах усталых:
Что я пред вами напоказ
Себя растрачивал в скандалах.


Но вы не знали,
Что в сплошном дыму,
В разворочённом бурей быте
С того и мучаюсь,
Что не пойму,
Куда несёт нас рок событий…



Теперь года прошли,
Я в возрасте ином.
И чувствую и мыслю по-иному.
И говорю за праздничным вином:
Хвала и слава рулевому!


Сегодня я
В ударе нежных чувств.
Я вспомнил вашу грустную усталость.
И вот теперь
Я сообщить вам мчусь,
Каков я был
И что со мною сталось!


Сказать приятно мне:
Я избежал паденья с кручи.
Теперь в Советской стороне
Я самый яростный попутчик.


Я стал не тем,
Кем был тогда.
Не мучил бы я вас,
Как это было раньше.
За знамя вольности
И светлого труда
Готов идти хоть до Ла-Манша.


Простите мне…
Я знаю: вы не та—
Живёте вы
С серьёзным, умным мужем;
Что не нужна вам наша маета,
И сам я вам
Ни капельки не нужен.


Живите так,
Как вас ведёт звезда,
Под кущей обновлённой сени.
С приветствием,
Вас помнящий всегда
Знакомый ваш
‎Сергей Есенин.






Чёрный человек


Друг мой, друг мой,
Я очень и очень болен.
Сам не знаю, откуда взялась эта боль.
То ли ветер свистит
Над пустым и безлюдным полем,
То ль, как рощу в сентябрь,
Осыпает мозги алкоголь.


Голова моя машет ушами,
Как крыльями птица.
Ей на шее ноги
Маячить больше невмочь.
Чёрный человек,
Чёрный, чёрный,
Чёрный человек
На кровать ко мне садится,
Чёрный человек
Спать не даёт мне всю ночь.


Чёрный человек
Водит пальцем по мерзкой книге
И, гнусавя надо мной,
Как над усопшим монах,
Читает мне жизнь
Какого-то прохвоста и забулдыги,
Нагоняя на душу тоску и страх.
Чёрный, человек
Чёрный, чёрный…


«Слушай, слушай, —
Бормочет он мне, —
В книге много прекраснейших
Мыслей и планов.
Этот человек
Проживал в стране
Самых отвратительных
Громил и шарлатанов.


В декабре в той стране
Снег до дьявола чист,
И метели заводят
Весёлые прялки.
Был человек тот авантюрист,
Но самой высокой
И лучшей марки.


Был он изящен,
К тому ж поэт,
Хоть с небольшой,
Но ухватистой силою,
И какую-то женщину,
Сорока с лишним лет,
Называл скверной девочкой
И своею милою».


«Счастье,—говорил он,—
Есть ловкость ума и рук.
Все неловкие души
За несчастных всегда известны.
Это ничего,
Что много мук
Приносят изломанные
И лживые жесты.


В грозы, в бури,
В житейскую стынь,
При тяжёлых утратах
И когда тебе грустно,
Казаться улыбчивым и простым—
Самое высшее в мире искусство».


«Чёрный человек!
Ты не смеешь этого!
Ты ведь не на службе
Живёшь водолазовой.
Что мне до жизни
Скандального поэта.
Пожалуйста, другим
Читай и рассказывай».


Чёрный человек
Глядит на меня в упор.
И глаза покрываются
Голубой блевотой.
Словно хочет сказать мне,
Что я жулик и вор,
Так бесстыдно и нагло
Обокравший кого-то.



Друг мой, друг мой,
Я очень и очень болен.
Сам не знаю, откуда взялась эта боль.
То ли ветер свистит
Над пустым и безлюдным полем,
То ль, как рощу в сентябрь,
Осыпает мозги алкоголь.


Ночь морозная.
Тих покой перекрёстка.
Я один у окошка,
Ни гостя, ни друга не жду.
Вся равнина покрыта
Сыпучей и мягкой извёсткой,
И деревья, как всадники,
Съехались в нашем саду.


Где-то плачет
Ночная зловещая птица.
Деревянные всадники
Сеют копытливый стук.
Вот опять этот чёрный
На кресло моё садится,
Приподняв свой цилиндр
И откинув небрежно сюртук.


«Слушай, слушай!—
Хрипит он, смотря мне в лицо,
Сам всё ближе
И ближе клонится.—
Я не видел, чтоб кто-нибудь
Из подлецов
Так ненужно и глупо
Страдал бессонницей.


Ах, положим, ошибся!
Ведь нынче луна.
Что же нужно ещё
Напоённому дрёмой мирику?
Может, с толстыми ляжками
Тайно придёт «она»,
И ты будешь читать
Свою дохлую томную лирику?


Ах, люблю я поэтов!
Забавный народ.
В них всегда нахожу я
Историю, сердцу знакомую,—
Как прыщавой курсистке
Длинноволосый урод
Говорит о мирах,
Половой истекая истомою.


Не знаю, не помню,
В одном селе,
Может, в Калуге,
А может, в Рязани,
Жил мальчик
В простой крестьянской семье,
С голубыми глазами…


И вот стал он взрослым,
К тому ж поэт,
Хоть с небольшой,
Но ухватистой силою,
И какую-то женщину,
Сорока с лишним лет,
Называл скверной девочкой
И своею милою».


«Чёрный человек!
Ты прескверный гость.
Эта слава давно
Про тебя разносится».
Я взбешён, разъярён,
И летит моя трость
Прямо к морде его,
В переносицу…



…Месяц умер,
Синеет в окошко рассвет.
Ах ты, ночь!
Что ты, ночь, наковеркала?
Я в цилиндре стою.
Никого со мной нет.
Я один…
И разбитое зеркало…


<1923—14 ноября 1925 г.>



Translator's Note

The poems in this selection deal with four central themes in Sergei Esenin's work: peasant Russian life, politics of the new Soviet era, the poet's past relationships, and the contemplation of death. "The Beggar at the Church Door," written when Esenin was only twenty-one (before the Bolshevik revolution of 1917), is typical of his massive output of poems whose rural, pastoral themes hearken back to the classic imagery of peasant Russia, out of  which the poet attempts to fashion a national identity. Esenin called himself "the last poet of the village," both in the sense of having been born in a small village in a peasant family, and in the sense of being the last among his contemporaries committed to writing about traditional rural life. He initially supported the socialist revolution because he expected it to help raise the country out of poverty, but soon realized the destructive impact of the new regime on the peasant life and on the people he had grown up with. He also felt that as a poet he was not a good fit for the new industrial age and felt by the early 1920s that he was becoming an anachronism. The poem "Soviet Russia," written in 1924, struggles with the question of his identity in the new society, a society he reluctantly accepts, but only by coming to terms with his own sense of irrelevance. "Letter to a Woman," also from 1924, is addressed to his first wife, the actress Zinaida Reich, and is one of his seminal relationship poems, many of which become progressively bitter and cynical toward the end of his life. "The Dark Man" (1923-1925) is one of the poet's most bleak, despairing poems that eerily foreshadows his death. In this case, Esenin sees death as a dark mirror image of himself. The "woman older than forty" mentioned in the poem is his second wife, the American dancer Isadora Duncan; their marriage was passionate but short-lived, compromised by Esenin's growing depression and alcoholism and by the couple's disagreements over the Soviet regime, which Duncan continued to support while Esenin became progressively disillusioned. Esenin completed the poem on November 14, 1925, just over a month prior to his suicide. In translating these poems, I have attempted to capture the overall rhythmical patterns and flow of the Russian text, but did not retain the strict meter and rhyme of the original, in an effort to avoid strained language and to stay as close as possible to the original content and imagery.

Anton Yakovlev


In the Classroom